Freewaygrp.ru

Строительный журнал
3 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Никуда никогда поезда откоса

Никуда никогда поезда откоса

Новая газета 06.05.2011

Завтра Каме Гинкасу — 70

Завтра, 7 мая, юбилей Камы Гинкаса. С тех пор как его, младенцем, подобрали за колючей проволокой каунасского гетто, прошло без малого 70 лет. Гинкас потратил их на искусство и строительство собственного театра, маркированного только его личностью, сумрачной и азартной, мощной и ироничной. Крупнейший режиссер страны и времени, он только однажды, десять лет назад, в Школе-студии МХТ набрал курс. Мы попросили его учеников (тех, кто сейчас оказался в Москве) создать коллективный портрет мастера.

Максим Кальсин: «Препятствие – наше спасение!»

Он сразу определил правила игры, ему все равно, как и где мы живем, его не интересует, есть у нас деньги или нет. Если мы не можем находиться в студии 24 часа в сутки и делать то, что он требует, мы должны отсюда уйти. И это было жестко, но все искупалось абсолютным счастьем. Такой нищеты лютой, как в эти четыре года, не помню: 50 рублей в день были приличные деньги. С чем это сравнить? Секс с любимым человеком, в шалаше, пять лет! Крыша едет, ходишь в треморе. И когда все кончается, понимаешь, как было кайфово.

Мы учились в совершенно неприспособленном помещении: комната с двумя окнами, никаких сцен, фонарей. Шутили, что Гинкас в лифте спектакль мечтал поставить, лифт он и получил.

Нам он сказал: «Препятствие — наше спасение!» Ставили декорации, делали перестановки, сажали зрителей, строили театр в длину, в ширину, по диагонали, выходили и входили в окно. Царя для сказки решили так: склеили из пластиковых бутылок огромную руку, она высовывалась и в трудную минуту гладила царевну по голове. От всего этого лихость появлялась, кураж, мы исподволь начинали понимать, что все можно. Это окрыляло!

Он потрясал меня много раз. Помню рассказ о его первом занятии у Товстоногова. Когда они пришли, Товстоногов сказал: а вы тетрадки-то принесли? Нет? Идите за тетрадками. Принесли тетрадки. Молодцы! Открывайте, берите ручки, пишите: «Режиссура — это…» Теперь закрывайте и всю жизнь дальше записывайте…

В другой раз он сказал: условие, без которого не может состояться режиссер, терпение. Не талант, не харизма. А терпение!

Однажды мы сделали спектакль, а потом он ввел туда артистов ТЮЗа. Такой боли я с тех пор не переживал. Антон Коваленко тогда сказал: «Знаешь, режиссер — это человек без кожи, но в скафандре!» И это тоже была учеба. Подготовка к тому, что спектакли будут от тебя уходить, будут жить своей жизнью.

Как пианисту ставят руку, так он нам ставил взгляд. Мы все были натасканы и заострены на ремесло, на то, как это сделано. И сделано ли вообще?! Он пропитал нас собой, мы думали только о нем, но при всей своей властности, авторитарности, харизматичности он умудрился не задавить нас, не сделать семь маленьких, с наперсток, гинкасов.

Рузанна Мовсесян: «Шествие за пророком»

Я до сих пор боюсь его просто до смерти!

С самого нашего поступления начался чудовищный стресс. Когда я увидела свою фамилию среди поступивших, меня так затрясло, что я села на пол и заревела.

В «Снах изгнания», этапной работе для всех нас, которая родилась из этюдов по картинам Шагала, присутствовала ветхозаветная тема. Гинкас много говорил о том, насколько Бог Нового Завета отличается от ветхозаветного. Бог Ветхого Завета жесток, ведет свой народ кровавым путем, проверяет, провоцирует. И наше существование на курсе было похоже на такое безумное с точки зрения нормы шествие за пророком. И невозможно достичь планки, которая задана, и невозможно не стремиться ее достичь! И младенческое ощущение связи с Отцом.

В кастрюле, которая называлась «аудитория 2-4», Гинкасом варился потрясающий суп. Помню, мы репетировали «Идиота», вечером потные, будто камни таскавшие, вываливались в Камергерский переулок. А там прозрачное лето, красивые люди сидят в кафе, в воздухе разлита прекрасная праздность, а мы, как с другой планеты: бегом домой, поспать и обратно. Ко второму курсу за пределами «два-четыре» никакой жизни уже не существовало.

Требовал от нас капустников каждую неделю. Самый знаменитый капустник был адресован школе-студии, в «кладовке» которой мы росли. Выходили в темноте, в черном, на рукавах красные повязки с черной мхатовской чайкой. И устраивали шабаш над жареной птицей, выносили курицу под видом чайки, рвали ее на части, пожирали под музыку группы «Энигма». Факелы пылали. И Гинкас кровожадно сказал: вот с этого мы начнем экзамен! В итоге все происходило в гробовом молчании мэтров: Табаков, Смелянский, педагоги…

Он нам говорил: когда не отдаешься до конца, театральное дело становится дико стыдным. И вбивал в нас свою систему оценки спектакля: за чем следили, происходило или не происходило, где было скучно, где смешно. Главный вопрос: кого было жалко?

Когда был особенно ужасный показ, он закрывал глаза и мучился, как от головной боли. Мне кажется, ему действительно было больно. Эти закрытые глаза — катастрофа! Но если ты вдруг чувствовал, что он доволен! Не забыть этот кайф полета!

Ирина Керученко: «Терзать себя, мучить, пытать!»

Ведущее чувство к нему на курсе — любовь. Причем страстная.

Он очень страстно преподавал. Мог затопать ногами, выругаться, вскочить, выбежать, вернуться. Потому что ты на три секунды опоздал включить звук во время показа. В своем неистовстве он всегда требовал понимания на уровне мысли, энергетического луча. Включенность — вот главное. Самое страшное ругательство — вы не включены!

Я пришла с курса Проханова, где царил бардак, этюды делали за пятнадцать минут перед экзаменом, и вдруг вижу: здесь один этюд делается полгода. Это было первое удивление. Вторым было то, что мои сокурсники в присутствии Гинкаса теряли дар речи. Спрашиваю: почему вы такие зажатые, когда Кама Мироныч приходит? Он ведь такой легкий, веселый, замечательный? А мне: «Поучись с нами полгодика!». Ну и меня вскоре тоже подключило к этому току высокого напряжения. А дальше я перестала удивляться – так же как он неистово учил, я неистово, не щадя своего самолюбия пыталась понять его.

Он ко всем относился индивидуально. На меня постоянно орал. И это было мне в тот момент нашего бытия действительно нужно. Все обострялось, я начинала воспринимать происходящее другими рецепторами. А скажем, на Алену не орал никогда!

…Я ставила «Гедду Габлер». Он пришел на прогон и сказал: 4-й акт плохо разобран по линии Гедды. И до пяти утра выправлял линию. Это был восторг! Он дрессировал нас, Лену Лямину и меня, неумолимо: репетируем! Репетируем, несмотря ни на что! А когда работала над спектаклем «Фантомные боли», он пришел и стал увлеченно предлагать варианты, предложил встретиться еще, чтобы доделать работу. Всю ночь я промучилась, а к вечеру следующего дня позвонила, жутко волнуясь, попросила его не приходить, пока я сама, своим медленным ходом не построю все, чего там недостает. Хвала мудрости Камы Мироновича! Он все понял.

Ему свойственны все человеческие и нечеловеческие качества; от грубости он может перейти к беспредельной нежности. Я чувствую его присутствие горячо и постоянно. Каждый раз в решении сложной художественной задачи задаю себе вопрос: как бы это сделал Гинкас? Он научил нас честно относиться к себе, терзать себя, мучить, пытать и любить артистов!

Антон Коваленко: «От Иова до Треплева»

Нашу мастерскую называли «Декамерон» — и потому что Кама Мироныч, и потому что мы были таким целостным женско-мужским клубком. Он учил нас режиссуре конфликтно, ярко, цельно, работал с нами как со взрослыми людьми.

Читать еще:  Обозначение откосов по госту

…На первом курсе делали этюды на предметы, Алена Анохина была ведро, я должен был воду выливать из черпачка, когда ведро бьется о стены колодца. И я никак не мог сделать это вовремя. Нервничал так, что во мне все дрожало. На четвертый раз бросил этот черпак и со слезами на глазах убежал. И Кама Мироныч вслед загремел: и уходи, и не возвращайся!

Это потом повторялось много раз.

На показе Мольера я стал с ним спорить по поводу Дон Жуана. Он сказал: это театр 20-летней давности. Я опять вышел, обошел весь район и вернулся через час. Тихо вошел, никто на меня не обратил внимания, была возможность вырезать этот кадр и продолжить. Терпение мастера казалось безграничным. В сущности, это был беспощадный тренинг по выходу за собственные границы. В итоге пресловутый метод действенного анализа и для нас стал способом жизни, способом пути.

Он ведь тоже Треплев. Кто-то только мнит себя Треплевым, но уже давно похоронен под собственным ремеслом. А он все еще ищет и проверяет в себе треплевское начало. И может быть, к нему, как ни к кому другому, подходит ахматовское: «Один идет прямым путем, другой идет по кругу и ждет возврата в отчий дом, ждет прежнюю подругу, а я иду — со мной беда, не прямо и не косо, а в никуда и в никогда, как поезда с откоса».

То, что с ним в жизни происходит, имеет отношение к Ветхому Завету, все корни оттуда. Вопль, вопрос, претензия к реальности, как у Иова. И влюбленность в жизнь, и прямой диалог с высшим началом, и отчаяние перед непостижимостью. И поединок.

Евгений. Утешение Петербургом

Федор Толстой. Автопортет

«Плачет девочка в банкомате», — острили осенью 1998 года, когда разразился кризис, и снять наличные стало почти невозможно. Радушные московские стены, безотказно плевавшиеся раньше купюрами, вдруг заглохли и снова стали просто стенами. Это было наглядно. Отказали не только русские банки. Отказал прогресс, подвела цивилизация, Запад обернулся своею азиатской рожей. Впору было сойти с ума, но Евгений, упертый в землю четырьмя ногами, решил для начала вынуть деньги.

Еще в девяносто втором году, когда начались гайдаровские реформы, он ушел из Петербурга в Москву — в жизнь, в люди, в буржуазную прессу, стал писать для одной газеты, потом для другой; разные издания принадлежали разным владельцам, и к злополучному августу у него скопилось по две пары пластиковых кусочков. Первая пара, выданная могучим сельскохозяйственным банком, из числа «системообразующих», оказалась уж совсем бессмысленной, декоративной; вторую — еще можно было отоварить. И даже окэшить. Но на нее перестала падать зарплата. Та пара, что не работала, была с деньгами, та, что работала, — без. Он долго думал, как быть, и, наконец, додумался до простейшего: перевести свои деньги с одних карточек на другие. Для этого он пересек поле и двинулся в банк, тот самый могучий, сельскохозяйственный. Банк стоял против дома в Митино, где он купил квартирку, маленькую, миленькую, беленькую и совершенно квадратную, в одинокой громоздкой коробке посреди пустыря, на котором все лето не замирала работа — экскаваторы, краны: новый театр должен был открыться к зиме. «Я хочу отправить свои деньги из вашего банка в N-банк; такие-то номера. Можно ли это сделать?» — спросил он. — «Конечно, можно», — устало процедил клерк, отлично зная, что, конечно, нельзя.

Шли дни, недели, стройка под домом печально затаилась, готовая зажить новым гудением; все бодрились, скрывая, что им урезали зарплату в полтора-два раза; счета в «системообразующих» банках заморозили, перевод в еще дышащий N-банк так и не поступил. Он решил полюбопытствовать, что стало с деньгами, и с изумлением обнаружил их на своем сельскохозяйственном счете. «Боже, какую вы совершили ошибку, — разахался тот же клерк, теперь сочувственный и словоохотливый. — Вы ведь все сделали правильно. Надо было только закрыть счет. Такая малость. Ах, ах, почему вы об этом забыли? И тогда бы ваши деньги застряли в проводах. И мы бы были вынуждены — через суд, конечно, — их вам вернуть. Или, например, открыть новый счет, который уже не подпадает под заморозку. И вы спа-кой-нень-ко, — клерк весь расплылся, смакуя мерзкое слово и представляя себе эту идиллию, — снимали бы денежки здесь и за границей». И в самом деле, как спасают деньги на просторах Родины? Как-как, вестимо, как. Уворовывая у себя и превращая в фикцию. Посылая в провод — в никуда и в никогда, как поезда с откоса.

Юный певец Шура с вялым беззубым ртом любит журнал «Ом» — явствовало из постеров, торчащих по Садовому кольцу; знакомые, соревнуясь друг с другом в несчастье, рассказывали, как им снизили жалованье в три-четыре-пять-шесть раз, и все это с каким-то истерическим смехом; кругом начались увольнения; стройка под домом очевидно издохла, экскаваторы и краны свезли куда-то неведомо куда, и открылась земля, развороченная, обессиленная; премьером стал политический тяжеловес Примаков, и пошли говорить, что валюту вот-вот «запретят к хождению». N-банк, аккуратно выдававший владельцам аж доллары, прекратил это делать, когда на N-карточку упала зарплата. Такое совпадение. Каждый день он осаждал оставшийся банк одним вопросом: «Денег не завозили?», и ответ был одинаковый. Чтобы не отходить от телефона, он взял на дом халтуру, как при советской власти, — стал читать сценарии для внутренних рецензий. Один был про рейвера, укравшего миллион, другой про стриптизершу, которая вышла замуж. И тогда он понял, что все случилось, что долгая густая осень кончилась, и ничего больше не будет. Созидательница добродетельной стриптизерши позвонила извиниться, — не сможет зайти за рукописью, уезжает на фестиваль в Таллин. «Таллин… Таллин… — заграница — банкомат!» — осенило его.

Через неделю он уже стоял на Ленинградском вокзале, чтобы ехать в непривычном направлении с шумной русской делегацией; в вагоне выпил водки и успокоился, потом снова выпил водки и совсем успокоился. Ночью ему приснился банкомат с очередью: там шел митинг и сверкал театр, там высилась церковь, там были экскаваторы, краны, новостройка, тюрьма. И все пришли: клерк из сельскохозяйственного банка, трансвестит Шура, рейвер с миллионом, стриптизерша с супругом. Но банкомат не работал. Грустный Примаков объяснил собравшимся, что хождения денег больше не будет. Они звенели высоко в проводах, и на них с земли лаяла собака. Его трясли за плечо — пришла русская таможня, поезд стоял у границы. Где-то в глубине вагона в самом деле лаяла собака, брошенная на поиски наркотиков. Она их то ли нашла, то ли не нашла, но лай был жалобный и надсадный.

Сойдя с поезда, он сразу же устремился к банкомату и вытащил все свои деньги. Вожделенный ящик неустанно и сердечно выплевывал одну порцию за другой, и немыслимое, невероятное волшебство стало обыденностью и сделалось докукой. «То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною ужасною и тем более обворожительною мечтою счастья, — это желание было удовлетворено». Сделав свое дело, он приступил к изучению быта и нравов. И все ему не понравилось — ни современности тебе, ни истории.

Все эти длинные Томасы и толстые Маргариты его не впечатлили. Унылая тощая, страшно провинциальная готика вовсе не захватывала дух, как, скажем, в Брюгге. Ее потихоньку подкрашивали и помаленьку надстраивали: вечная штопка не прекращалась ни на век, ни на день, но делу это не помогало. Художественнее прочего выглядела чужеродная имперская архитектура — усадьба конца восемнадцатого века с фронтоном, с колоннами, щемящая, как в Петербурге, и с дикой черепичной крышей, надставленной под углом в сорок пять градусов. Все бы ничего, но дом осыпался: эстонская реставрация, видимо, этнически избирательна — своя усадьба да чужая.

Читать еще:  Примеры откоса от армии

Не понравились и фестивальные радости — поездки на ледяное море, шашлык машлык, выпьем за эстонское кино, выпьем за русское. «Глядите, лебеди», — пищали уже взявшие на грудь русские артистки, тыча пальцем в воду, где, сжавшись от холода, стыли два комочка. «Они на зиму не улетают, у нас круглый год живут», — врали эстонцы. Не понравилась и звезда полувековой давности Джина Лолобриджида в роли фестивального фейерверка: каждый год перекраивая рожу, чтобы сохранить ее в неизменности, она уже лет тридцать нигде не снимается, а только путешествует и теперь, наконец, добралась до Таллина. Но больше всего не понравился французский фильм, показанный как главный в последний день фестиваля. Фильм назывался «Воображаемая жизнь ангелов» и рассказывал о двух подружках люмпенках, одна из которых все мечтала стать принцессой и презирала свое рабочее прошлое, а другая достойно карабкалась по камушкам. В финале первая выкидывается из окна, а вторая получает работу на фабрике. Картина была знаменитой и уж совсем плоской. Но именно это выбило его из колеи.

Запад для него всегда был главным авторитетом, он и квартиры выбирал с видом на Запад, и постель стелил головой к окну, и в минуту жизни трудную, еще с детства, привык поворачиваться туда, где Италия, строго на юго запад, чтобы обрести спокойствие и ясность. Запад прост и прям, как мораль фильма про двух люмпенок или как таллинская ратуша. И, как они, примитивен. Он не спонсирует мечты стать принцессой — ни виды рейвера на миллион, ни замужество стриптизерши. Запад — это как в Эстонии: тяжкое медленное восхождение, а не московская фантасмогория, не воображаемая жизнь ангелов, не деньги, спасенные в проводах; это труд и дисциплина — то, чем вечно фальшивая Лолобриджида отличается от фальшивого в двадцать лет Шуры: два типа искусственности, но одна себе зубы вставляет, а у другого они вываливаются. Русская доавгустовская феерия, с виду более европейская, чем эстонское прозябание, недаром закончилась черт-те чем. Мираж рассеивается без остатка. Додумавшись до этого, он совсем приуныл. Он вдруг понял, что недаром жил в лужковском городе, и все его мытарства с деньгами — это московская история, что он часть своего миража, и ничего другого не достоин и ни на что уже не способен. И его потянуло домой. Но не в Москву, а в Питер.

И теперь, гуляя по Таллину мимо петербургского фасада с неожиданной черепицей, он воображал себя в любимом городе, где запад и убожество вовсе не синонимы, где своя феерия и свой мираж, но двести лет европейской культуры. И чувство законного превосходства переполняло его. У Мраморного, где крайнее пусто окно, он сворачивал направо, выходил на Дворцовую с лучшим в мире видом и шел по Неве до Медного Всадника, до арки на Галерной, где наши тени навсегда, и оттуда в Новую Голландию, и потом в Коломну, и обратно по Мойке до Строгановского дворца.

Главной в этой прогулке — из Нижнего Таллина в верхний — по прямому равнинному Петербургу была, конечно, Коломна. Не московский едва освоенный и тут же заглохший пустырь с громокипящим по любому случаю мэром — то академик, то герой, то мореплаватель, то плотник — образность, уродливая и скоротечная, и не таллинская мелкая реставрация — здесь починим, тут надставим, — вдохновенная, как бухгалтерская книга, а Коломна — забор некрашеный, да ива и ветхий домик: вот выход. Как же раньше он этого не понял, и как все просто — сдать убогую квартиру-квадрат в Митино хоть за двести долларов и жить на них скромной, старинной осмысленной жизнью без строек, без проводов, без карточек. Так, разговаривая сам с собою и махая руками, он шел по Мойке, радуясь обретенной ясности, но в глубине души понимал, что ничего этого не будет, что он не сумасшедший, и незачем ловить завистливые взгляды прохожих — никто ему не завидует — и мечтать, чтоб злые дети бросали камни вслед ему, — никто не бросит. Внутри Строгановского дворца, как всегда, было тихо; там в самом миражном на свете дворике, со скульптурами по периметру сада, он приходил в себя и видел Томаса и Маргариту.

Когда же наконец вышел срок и он сел в поезд, то сразу уснул: в Строгановском дворике уже не было постылой готики, но валялись пластиковые стулья и сброшенная вывеска «Обмен валюты»; на одной из стен крупно мелом было написано «Запад не спонсирует мечты жить с Парашей»; по периметру сада, покрыв белеющие сквозь воду статуи, мелко разлилось Балтийское море. «Глядите, лебеди скрылись, — запричитали русские артистки. — Где они, где?» И с привычным чувством превосходства он, как в детстве, повернулся строго на юго-запад, зная, что сейчас их обнаружит, непременно найдет — куда же им деться? — и стал глядеть в плешивое пустое небо, но ничего там не увидел, ничего; и никто ему не помог — эстонские пограничники решили не беспокоить спящего.

В оформлении статьи использована картина Николы Самонова «ДневниК дефолта: Обернись». 1998

Никуда никогда поезда откоса

. я приду когда-нибудь туда,где не ждали,туда,где печали,туда, где забыли,туда-в никуда. печаль

.В день святого Валентина Всюду радость и любовь. Улыбнуться есть причина — Чувства вновь волнуют кровь! Пусть романтика нахлынет В ваши души и сердца, Радость жизни не остынет, Счастье длиться без конца.

Один идет прямым путем Другой идет по кругу,Чтоб вновь вернуться в отчий дом,обнять свою подругу .А я иду — кругом беда,не прямо и не косо.А в никуда и в никогда,как поезда с откоса.

Я еще не знаю, для чего летаю,
Где она, моя струна,
Что зовет с собой меня
Туда, где забыли,
Туда, где любили,
Туда, где не ждали,
Туда, в никуда, в никуда.

Иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что — словом — в тридевятое царство, в тридесятое государство — там тебя ждут и там у тебя все будет прекрасно

Все мы возвращаемся в круги своя-откуда и появились в этот свет в мир чистого разума и любви -в лоно Бога

И тут пойму я, что пришла туда, Куда уж многих-многих посылали))Не обижайтесь на мою шутку только)

Потерянных не ждут, печальных не хотят,
Такие — не живут, их топят, как котят. )))

Поверьте, там не интересно.Зачем время терять? Столько еще впереди .

Я ещё не знаю, для чего летаю,
Где она, моя струна,
Что зовёт с собой меня

)))))) туда сюда. )))))) Людмила Вы балерина или просто в туалет хотите?))))))

Я думаю Вы заблудитесь, и вернетесь туда же откуда начали свой путь.

пришли ниоткуда, уйдем в никуда, но след мы оставим, а это — немало

А зачем в никуда. ты уже на месте. Сегодня суббота. Веселимся ?

Михей & Инна Стилда – Я приду когда-нибудь туда, красивая песня

иди сюда лучше)ко мне. в наш Тихас. здесь все не так как у вас.

Там сердце согреет, душа пусть оттает и СКАЖЕТ — ТЕБЯ Я ЖДАЛА.

Интересно было бы посмотреть на их реакцию на Ваш визит.

если очень хочется, то обязательно.главное верить в это.

Читать еще:  Откосы пвх с наличником монблан

Люда, ты особо то так далеко не заходи. Мы беспокоимся!

Если выберешь правильный путь то несомненно придешь.

Никуда никогда поезда откоса

«Невский вестник» 17 января 1992 год
Светлана Рухля

А я иду, со мной беда
Не прямо и не косо.
И в никуда, и в никогда,
Как поезда с откоса…

(Неопубликованное стихотворение Анны Ахматовой,
присланное Т. Окуневской Ольгой Берггольц.)

«Горючие денёчки» — так назвала свою статью, посвящённую Татьяне Окуневской Э. Лындина в одном из номеров «Советского экрана» (1989, №17). Печальная аналогия с названием фильма подарившего ей славу. И нельзя более точно определить волею судьбы и при содействии нечистых людей сложившуюся жизнь хорошей русской актрисы. «Горячие денёчки» наполненной спектаклями и съёмками её актёрской юности. Проходившей под той счастливой звездой, что должна была оберегать одарённую актрису, и «горючие денёчки» страшного несправедливого ПОСЛЕ… Горькие дни…

Татьяна Кирилловна Окуневская родилась 3 марта 1919 года. Это и ещё несколько безучастных строк можно прочитать, открыв киноэнциклопедию. Впрочем, энциклопедия и должна быть безучастна. Только факты. Но… сколько за этими фактами и в этих фактах. Я вспоминаю строки Семёна Ботвинника: «…о том, что не сбылось, печалиться не надо. А если бы сбылось, а если бы сбылось…» Если бы сбылось… Я перечитываю строки, написанные Г. Макаровым в 1971 году: «…кино удивительно не по-хозяйски использует те богатства, какими владеет. Ведь в самом деле, какой обаятельной актрисой кино обладало в лице Татьяны Окуневской и как мало сделано фильмов с её участием». И думаю, я всегда удивлялась, вглядываясь в её лицо, вспоминая её роли, ну почему, почему так мало сыграла она в период своего расцвета, ведь она была не только талантлива, не только красива, но вся её актёрская и женская природа необыкновенно органично вписывались в кино того времени. Она просто должна была много играть. Иного не могло быть. Не могло, но… было. Теперь я знаю всё. И знание это мучительно, ибо «Жизнь продолжается, но ничего в прожитом не изменить. Вычеркнутые лагерями и тюрьмами годы, попранное человеческое и актёрское достоинство, несыгранные роли, невыплеснутая творческая энергия — рана актрисы и общая наша рана и потеря» (Э. Лындина). Я переписываю чужие строки, потому что всё равно не могу написать это по-другому, только так: «…общая наша рана и потеря». И опять: «…а если бы сбылось…»

Татьяна Окуневская — звезда 30 — 40-х годов — впервые появилась в кино в роли мадам Карре-Ламадон, хорошенькой жены фабриканта. Её первая роль в кино в прекрасной. Ещё немой экранизации знаменитого романа Ги де Мопассана «Пышка» — первой картине Михаила Ромма. Актриса сыграла её естественно, легко, и её глупенькая, пока ещё наивная красотка не потерялась среди других женских образов фильма, несмотря на чудеснейшую Галину Сергееву, в заглавной роли, несмотря на тонкую колоритную игру Фаины Раневской (тоже дебютантки) в роли госпожи Луазо. Наступивший своим чередом 1935 год принесёт Окуневской роль Тони Жуковой в кинокомедии режиссёров А. Зархи и И. Хейфеца «Горячие денёчки». Роль, с которой к актрисе придёт слава. Объект любовных страданий танкистов, оказавшихся на маневрах в маленьком городке, прелестная машинистка совхоза Тоня влюблена (и, как окажется, не без взаимности) в строгого командира танка Белоконя (Н. Симонов). Фильм этот будет очень популярен и любим зрителями, а молодая актриса, такая очаровательная и жизнерадостная, сразу станет всеобщей любимицей. В 1937 году Окуневская сыграет роль Леночки Леонтьевой в «Последней ночи» Ю. Райзмана. Теперь как-то трудно писать об этом фильме. Ведь то, что казалось благом тогда, когда он создавался, обернулось чем-то трагичным. И последняя ночь старого мира (фильм рассказывает о революции в Москве), после которой по идее авторов, должна была наступить жизнь новая и светлая, воспринимается ныне последней хрупкой стеночкой между ТЕМ прошлым и совсем НЕ ТЕМ будущим, о котором мечталось. И Леночка, дочь московского фабриканта, видится уже не так. В 1971 году, анализируя эту роль, Г. Макаров писал о ней, как о «лишнем» человеке, «ни одной из борющихся сторон не нужном, одновременно опасном — в силу душевной расхлябанности и неприспособленности к жизни». И ещё: «…будет унесена ветром революции из Москвы, где она никому не нужна». Читаешь: «младший отпрыск вырождающейся семьи», «борющиеся стороны»… неужто смысл жизни сводится к тому, чтобы относиться к какой-нибудь из борющихся сторон? Окуневская очень красива в этой фильме, очень женственна, и восхищение и боль вызывает её полудетская-полуженская нежность, и вспоминается трагическая песня о гимназистках, так талантливо и искренне исполненная Натальей Лапиной, и логическим завершением воспринимаются строки Э. Лындиной: «Бог знает, как кончит она свой путь… То ли в эмигрантской тоске по своей земле, то ли в лагерях. То ли наложит на себя руки, устав сопротивляться…» Наверное, уже тогда почувствовала всё это Татьяна Окуневская — дочь царского офицера, которой было отказано в учёбе в институте… А беда уже стучалась в двери самой актрисы — арестовывают родных, отказывают в работе как дочери «врага народа»… Окуневская переезжает в Горький, начинает работать в театре. Будут ещё работы и в кино. В 1941 году в фильме Н. Садковича «Майская ночь» она сыграет счастливо соответствующую её внешним данным роль Панночки. В 1942-м — диктора Белградского радио в новелле «Ночь над Белградом» (режиссёр Л. Луков) из «Боевого киносборника» №8.

С фильмами Леонида Лукова будут связаны ещё две роли актрисы. Вера Быкова, жена военспеца, ставшая любовницей Махно («Александр Пархоменко», 1942 г.), и считающаяся лучшей её работой в кино двойная роль самоотверженной женщины Наташи Логиновой и её дочери Елены — разведчицы в годы Великой отечественной войны («Это было в Донбассе», 1945). Режиссёры И. Санишвили и И. Туманишвили, узнав о внешнем сходстве Окуневской с родовыми чертами семьи Петра I, пригласят её на роль цесаревны Елизаветы в свой фильм «Давид Гурамишвили» (1946), а в 1948-м с фильмом «Мальчик с окраины» (роль Иры) её актёрская карьера прервётся. 13 октября актриса будет арестована. Результатом обвинения в антисоветской деятельности станут шесть лет заключения. Она отбудет все шесть…

После реабилитации Окуневская вернётся в Театр имени Ленинского комсомола, где она работала до ареста. «Было несколько приглашений в кино, но чья-то невидимая рука пробы не утверждала, даже хорошие» (из воспоминаний Татьяны Кирилловны). Противозаконное увольнение из театра: «Я ушла из театра, не сказав ни слова, но моё освобождение было омрачено навсегда. В Госконцерте, куда меня пригласили, травля продолжалась… Снимали мои концерты…» Татьяна Окуневская сыграет небольшие роли — Раисы в приключенческой ленте В. Сухобокова «Ночной патруль» (1957) и Екатерины Васильевны в вышедшем в прокат в 1965 году фильме А. Мишурина «Звезда балета». И уже в 80-е появятся «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», очередная серия «Резидента», «Лёгкие шаги». В них мы увидим в эпизодических ролях всё такую же обаятельную актрису…

Вот и всё, что хотела я написать о судьбе русской актрисы вместившей в себя драму отечественной истории. Об актрисе блиставшей и отлучённой, той, которую пытались предать забвению, вырезая её имя из титров к фильмам, и возвратившейся, пусть в маленьких, но всё так же согретых талантом и женственностью ролях… Я помню её, как помнят и все те, кому довелось видеть период её расцвета. Запомните и вы, прочитавшие о ней лишь сегодня, имя Татьяны Кирилловны Окуневской. Память нельзя вырезать…

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
ВсеИнструменты
Adblock
detector